Ulmerug (ulmerug) wrote in oldrus,
Ulmerug
ulmerug
oldrus

Путешествие за словом. Беседы с академиком О.Н.Трубачевым. Часть 2


БЕСЕДА ТРЕТЬЯ
(8 сентября 2000 г.)

РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК В ЕВРОПЕЙСКОМ МИРЕ


Владыка Игнатий: Олег Николаевич, Вы говорили о характере, или, как принято сейчас говорить, о менталитете русского человека. О том, что ему свойственна софийность, мудрость, открытость, умение понять другого, умение принять лучшее и, безусловно, соборность — одно из очень важных качеств русского человека. Сейчас, да и не только сейчас, часто можно слышать мнение о том, что Русь была крещена насильно. Но — удивительное дело! — когда христианство начало распространяться по Руси, не было зафиксировано ни одного вооруженного восстания, ни одного противления — ни в наших летописях, ни в зарубежных. Мирно и спокойно шествовало христианство по Руси. Мирно и спокойно, доброжелательно и охотно воспринимали его наши предки. Вы, как человек, который занимается этногенезом славян, можете сказать, что в наших предках-праславянах, какие убеждения, религиозные воззрения, религиозное мировоззрение способствовали принятию ими христианства как религии света, религии любви?

О.Н. Трубачёв: Вопрос, конечно, не простой, хотя бы в силу его фундаментальности. Но, конечно, и тут мы при ближайшем рассмотрении видим различия. Христианство христианством, но все-таки весьма ранние события — схизма 1054 года — лишь только документализировала то, то почти изначально характеризовало восточное, православное, в значительной степени греческое христианство и христианство западное, позднее названное римско-католическим. На Западе всегда были сильны светские амбиции, в том числе военные и политико-административные.  Так что подавление железной рукой, железной рыцарской рукавицей всякого инакомыслия, всего языческого характерно прежде всего для западного христианства.  В Европе это часто осуществлялось германской рукой в отношении, скажем, тех же древних пруссов, просто истребленных при христианизации. Те же немецкие епископы были безапелляционно тверды и жестоки в отношении даже тех элементов восточного православия, которое утверждалось в Великой Моравии равноапостольными святыми Константином (Кириллом) и Мефодием. Они просто вторлись туда военной силой, считая, что это их епархия, арестовали Мефодия, старшего брата Константина, бросили его на два с половиной года в баварскую тюрьму. Вот их методы — железной рукой, огнем и мечом.
Однако огнем и мечом - это не по-православному. В нашем славянском выражении это, скорее всего, будет характерно для польской католической культуры — сенкевическое «ogniem i mieczem». О распространении православия и крещении у восточных славян этого не скажешь, это будет неправильно. Дело, конечно, давнее, тысячелетнее, какие-то подробности от нас ушли. И все-таки столь жестокого насаждения Слова Божьего не было при распространении восточного православного христианства нигде. Враги, в том числе и идеологические, порой могут утверждать все что угодно, но православие насаждалось вплоть до самых поздних времен гораздо миролюбивее. Приближаясь к современности, вспомним, что о России XIX века говорили как о «царской России — тюрьме народов». Это — один из мифов. Не зафиксировано случая, чтобы этой железной, вооруженной рукой (при крещении — тем более) количество народов, порой очень малочисленных, было истреблено или уменьшено. Если возьмем другую параллель — в Соединенных штатах: там просто истреблялись или загонялись в резервации большие по численности племена на больших пространствах. Ничего этого у нас в России не было. И утверждение о том, что Россия это тюрьма народов, — мифологическое. В этом смысле православное христианство духовнее, оно исполнено чувства высокого достоинства.
Тезис старых русских православных церковников и книжников — «Священство выше царства». Это исполнено высокого достоинства. Военной рукой, насилием православие не насаждалось практически никогда. Это может быть отнесено к достоинствам нашего христианства, русского православия.

Владыка Игнатий: А что можно сказать о представлении наших предшественников-праславян об аде и рае, исходя из ваших лингвистических наблюдений?

О.Н. Трубачёв: Очень интересный вопрос. В какой-то мере мы с Вами в предыдущей беседе его касались, и я рад к нему вернуться. Казалось бы, это фундаментальнейший вопрос.
Но тут далеко не все объяснено. Я счастлив, что также приложил руку к его прояснению, потому что это все соприкасается с вопросом о ненасильственности христианизации со стороны православного христианства. Святые Константин (Кирилл) и Мефодий учили Слову Божьему, причем в национальном, народном, местном этническом языковом облачении. Это было сочтено даже грехом или ересью. Характерен героический эпизод борьбы Константина (Кирилла) с римскими католическими священниками. Все, что они насаждали, оказалось, в сущности, ересью триязычия. Как они утверждали, проповедовать Слово Божье можно только на трех языках, на которых были начертаны слова на кресте, где был распят Святитель: на древнееврейском, латинском и греческом; все остальное — ересь. Мудрость первоучителей выразилась в том, что, как они считали, будет лучше доносить Слово Божье каждому народу на его языке. И это чрезвычайно ярко, афористически выразил святой Константин на знаменитом Венецианском диспуте, когда вокруг него собралась враждебная толпа священнослужителей, винивших его в этой ереси. Он же противопоставил им простые краткие слова: «Не идет ли дождь равно всем. Не равно ли всем светит солнце. Какое право отрицать необходимость проповедовать Слово Божье на понятном языке». Короче говоря, они стремились переводить на понятный, распространенный преимущественно в южнославянском варианте славянский язык местным великоморавским и другим племенам. При этом, конечно, они столкнулись с необходимостью создать переводы священных книг Святого Писания, Евангелия, Псалтыри с их высокоразвитым греческим языком на этот местный язык, где иных выражений и не было. Естественным при этом было заимствование некоторого, а впоследствии даже довольно значительного числа греческих слов, выражений и терминов. Но ведь они могли перенести вообще всю терминологию, как это бывает со многими современными дисциплинами: здесь потоком идут заимствования терминов разных наук, ведь чем думать, как передать термин своим языком, проще взять и употребить английское слово. Первоучители поступили гораздо мудрее, обходительнее и деликатнее. Они столкнулись с языком относительно менее развитым, однако в этом языке — славянском — присутствовали, помимо бытовых и повседневных выражений, также и высокие выражения, термины, понятия, представления. Ведь у славян высокая нравственная и религиозная культура (т. е. возвышенная над повседневностью) была и до христианства. И это выразилось в том, что целый ряд слов и понятий был бережно заимствован первоучителями из местного славянского, еще языческого языка и перенесен в христианский лексикон. Причем, как оказалось, — и это очень интересно — количество таких перенесенных, взятых в их натуральном, существующем виде слов было, может быть, и не так велико, но они оказались фондовыми (то есть они частотно нисколько не уступают таким словам, как «панагия», «проскомидия» и многим другим грецизмам). Чрезвычайно интересны такие слова, как «Бог», «дух», «душа», «грех», «Спас», «спасение» и тот же «рай», вообще идея посмертного существования и спасения. Они обратили внимание, что этот рай наличествует у славян, и употребили это слово, так что оно по-прежнему является названием загробного мира и существования во всех славянских языках (любопытно, что обоих вероисповеданий — и католического, и православного). Рай — это не только праславянское (в смысле древнее), но и общеславянское слово — не заимствованное, свое, дохристианское. Как оказалось, это слово годилось для обозначения того, что греки называли «парадейсос», «парадис» — «рай». Когда одновременно явилась необходимость обозначить некий оппозит, что-то противоположное раю, место обитания грешников - этого в языке не было. И только в данном, только во втором случае пришлось прибегнуть к слову «ад». Греческое «адес» — старое название мрачного, темного судилища для грешных усопших людей. Если мы посмотрим на ситуацию на Западе, где прикрещении и вообще при насаждении христианства на тамошнюю почву надо было обозначить и то и другое, то там нигде не нашлось необходимого эквивалента для обозначения рая. И туда было перенесено заимствование, осуществленное на пустом месте, — ему не было эквивалента раньше. Коротко говоря, на славянском Востоке был, оказался в наличии эквивалент для обозначения рая и не было, в сущности, эквивалента для обозначения темного, мрачного судилища, места посмертного возмездия. На Западе, в западных культурах не было, наоборот, обозначения для рая и сколько угодно нашлось терминов для обозначения мрачного, посмертного судилища — ада. Вот это в моих глазах — яркое противопоставление славянского и западного, всеевропейского, в сущности, миросозерцания, мировоззрения, отпечатавшегося в лексике.
И за ним стоит очень много.
Вот в этой книге («В поисках единства») я размышляю о том, что это смотрится в едином контексте с представлением о некой светлости православного, даже православной церковной
архитектуры — храмов. Напрашивается одновременно и сопоставление (или противопоставление) с мрачноватой, пусть поэтичной, красивой, но все же мрачноватой западной готикой: вроде бы
возвышает душу, но одновременно как-то страшит и подавляет.
Если же углубляться в то, что такое рай этимологически, то мы должны будем согласиться, что отсутствие древнего названия для места судилища и возмездия сказывалось на том, что
в древнем представлении славянское обозначение загробного мира было, видимо, несколько аморфно. Когда нет противопоставления, это залог аморфности, то есть некоего единого обозначения загробного мира. Ведь слово «рай», на мой взгляд, родственно словам «рой», «река», то есть названию потока. И это совпадает с другими этнографическими реалиями, представлениями о загробном мире как о месте, куда можно попасть, если пересечь водную преграду. У греков это Стикс, через него перевозил души мертвых Харон — это представление о загробном мире как о чем-то находящемся пространственно за рекой; как о некой аморфности. Но главное в моих глазах — это прежде всего то, что это явилось подходящей основой, местной, лексической, языковой, и эту основу так чутко восприняли и употребили, не заменив, не изменив, наши первоучители, за что им честь и хвала, и вечный поклон.
И одновременно, согласитесь, в этом величественное отличие нашей древней культуры, выраженной в слове, и того, что мы видим в других, тоже очень высоких культурах, тоже выраженных в слове. Вот об этом стоит думать и писать, чем я отчасти занимался.


Подготовка текста и публикация
Г. А. Богатовой-Трубачёвой

Публикуется по:
- Путешествие за словом. Беседа первая (2 сентября 2000 г.) // Новая книга России. – январь 2003. – № 1 (49). – С. 24–26.
- Путешествие за словом. Беседа вторая (6 сентября 2000 г.) // Новая книга России. – февраль 2003. – № 2 (50). – С. 28–30.
- Путешествие за словом. Беседа третья (8 сентября 2000 г.) // Новая книга России. – март 2003. – № 3 (51). – С. 42–43.
Tags: мнение историка
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments